Нотный архив | А. Федоров. "ТИШИНА"

А. Федоров
"ТИШИНА"

Иван Валерианович был человеком значительным. Он говорил медленно и с расстановкой, и никогда не упускал случая ввернуть между словами "ну-с... видите ли... однако ж... засим, я полагаю... " и прочее что-нибудь в этом роде. Любимым его словечком было "во - оо - от", которое он, захватив побольше дыхания, тянул, тянул из себя, покуда оно не кончится. Это слово начиналось у него на довольно высоких тонах и глиссандо сползало до басового рокота, оканчиваясь буквой "т", выплюнутой с атакой. Человек, непривычный к этой манере Ивана Валерьяновича частенько пугался этого "во-от", порой даже до нервной истерики, до того впечатляюще выходило оно у Ивана Валерьяныча.

Иван Валерианович был большим любителем и знатоком хорового пения. Он знал, к примеру, все концерты Бортнянского и мог по памяти подтянуть партию баса в любом из них. С уважением отзывался Иван Валерьяныч о старых мастерах и скептически и даже с пренебрежением говорил о современных исполнителях. "...Ну, - говаривал он, - не те голоса нонеча стали, не те... Нету у них ни дыхания, ни громкости, так, писк один. Да-с... Вот, помню раз исполняли мы с покойным Александром Васильевичем..." - и далее следовал занимательнейший и в то же время поучительный рассказ о том, как однажды во время концерта Иван Валерианович хрюкнул нижнее "до" на такой динамике, что плафон люстры в зале, попавший в резонанс, раскололся, и здоровенный кусок его свалился прямо на голову ответственного партийного работника, присутствовавшего на концерте. Был большой скандал, директора зала сняли, концерт запретили, перепало и Ивану Валерьяновичу, но, слава Богу, все обошлось. Теперь же Иван Валерьянович пел в клубе дома культуры, в самодеятельном хоре, каких мало осталось в наше неспокойное время в Москве. Он исправнейшим образом посещал все репетиции, был душой басовой партии и никогда не терялся даже в самых ответственных и сложных местах, неизменно трубя, словно слон, пусть и не всегда правильно, зато от всей души. А уж по части громкости Иван Валерьянович затыкал за пояс любого, тут и говорить не о чем. В традициях русского хорового пения выделять басовую партию, а Иван Валерьяныч бережно относился к традициям. "В корнях вся сила" - обычно говорил он. А уж здоров был Иван Валерьянович как... как скала. Ни одна хворь не брала его. Даже к концу февраля, когда половина хора обязательно заболевала ангиной или гриппом, он неизменно восседал на своем излюбленном месте - позади альтов, у отопительной трубы - откуда весь хор был как на ладони и отлично видно руку дирижера. Дирижер, молоденький паренек из училища, практикующийся в этом хоре, тоже всегда видел Ивана Валерьяныча и знал, что тот не подкачает.

В тот промозглый ноябрьский вечер Иван Валерианович торопился в клуб, и, хотя дул пронизывающий до костей ветер, под ногами хлюпала смесь, никак не называемая приличным словом, а высоко подвешенные грязные фонари едва освещали малолюдную улицу, где располагался ДК, на душе у Ивана Валериановича было светло.

Предвкушая предстоящее удовольствие от пения, он с наслаждением потянул на себя тяжелую входную дверь дома культуры. Нос Ивана Валериановича тут же уловил родной неповторимый запах клуба - запах пирожков с капустой, смешанный с ароматом то ли штукатурки, то ли бетона. Иван Валерианович спустился на несколько ступенек вниз и очутился в гардеробе. Этим маленьким полуподвальным помещением заведовала, содержа его в идеальной чистоте, Клавдия Семеновна, маленькая милая старушка в очках. Завидев Ивана Валерьяновича, она заулыбалась.

- Как поживаете, Клавдия Семеновна? - пробасил Иван Валерьянович, проходя к ней за стоечку и снимая шляпу и пальто.
- А, спасибо, Иван Валерьяныч, слава Богу, ничего, - отвечала Клавдия Семеновна, прямо сияя от удовольствия. Иван Валерьянович достал из своего ящика мешочек с ботинками и присел тут же на скамеечку снять сапоги.
- А что, матушка Клавдия Семеновна, по радио вещают, снег-то не скоро пойдет?
- Да как же, Христос с вами, Иван Валерьяныч, обещались завтра и посыпать.
- Ай, как славно! Вот уж истинно порадовали вы меня, Клавдия Семеновна, прямо на душе полегчало. А то грязь месить-то сапогами сил никаких больше нету... Во-от... Оно и светлее сразу будет.

Переобувшись, Иван Валерьянович поднялся, с шумом выдыхая и прокашливаясь.

- Пойду я потихонечку, Клавдия Семеновна, Ванюша-то поди, заждался меня. Не скучайте тут.
- Храни вас Бог, Иван Валерьяныч, - улыбнулась в ответ Клавдия Семеновна, и радостная улыбка долго еще не сходила с ее лица. Поднявшись по лестнице на второй этаж, Иван Валерьянович оказался в небольшом репетиционном зале, где обычно проходили спевки хора. Иван Валерьянович никогда не опаздывал на репетиции, и у Ванюши, того самого юного дирижера из училища не было и быть не могло никаких претензий к нему. Войдя в зал, Иван Валерьянович раскланялся с дирижером и не торопясь прошел на свое место, кивая мимоходом сопрано и альтам, пожимая руки встречающимся тенорам да басам и мурлыча что-то себе под нос. Репетиция началась и благополучно шла своим чередом. Хор распелся и звучал великолепно - пронзительно звенели в верхнем регистре тенора, сопрано ухитрялись порой забираться так высоко, что даже искушенный слушатель мог бы только развести руками, с материнской нежностью брали глубокие грудные ноты альты, и все вместе образовывали прекрасное музыкальное здание, опирающееся на надежный фундамент мощно гудящих басов, возглавляемых Иваном Валериановичем.

Надобно хотя бы несколькими штрихами описать состояние Ивана Валериановича в этот момент. Он был полностью погружен в музыку и наслаждался пением и возникающей вокруг гармонией. Такое, сродни экстазу, состояние самопогружения и просветления порой возникало у Ивана Валериановича, и он очень дорожил подобными моментами. В эти редкие мгновения он вдохновенно пел и словно исповедовался или причащался пением.

И вдруг что-то нарушило это восторженное молитвенное состояние Ивана Валерьяновича, - то ли случайно пойманный удивленный взгляд дирижера, то ли странное шевеление и подталкивание в бок соседей по партии, то ли просто легкий сквозняк от окна. Настроение у него сразу упало. "Что такое случилось?" - недовольно подумал Иван Валерьянович и тут же почувствовал, что что-то в самом деле случилось. Не понимая еще, в чем дело, он взглянул на хористов, но все они смотрели в ноты. Иван Валерианович на всякий случай тоже заглянул в партию, хотя и помнил ее наизусть.
"Нет, все, вроде, правильно... и пою я по руке... пою я..." - и только в этот момент Иван Валерианович заметил, что поет он один из всего хора. Странно, почему он раньше этого не замечал, да и как такое могло случиться? Иван Валерьянович замолчал, и наступила полная тишина, в которой Ванюша продолжал равномерно тактировать, а хористы беззвучно открывать рты.
"Что за шутки?.. Как... как же так?.. Не может быть..." - Иван Валерьянович пытался расслышать хоть один звук, хоть малейшее покашливание или шуршание, но какая-то звуконепроницаемая вата, казалось, со всех сторон окутала Ивана Валериановича. Уши его были словно заткнуты пробками, причем вбитыми очень глубоко, до самого мозга, так что он долго щупал свои уши руками, пытаясь вытащить эти несуществующие пробки.

Через некоторое время, когда головная боль немного утихла, Иван Валерьянович попытался вступить по руке вместе с хором, но, испугавшись своего голоса, пустил какого-то петуха, так что все обернулись к нему, и он поскорее умолк. После этого Иван Валерианович окончательно замолчал и просидел до конца репетиции то ли в дреме, то ли в трансе, начисто отрезанный от всего мира. О чем он думал все это время, я не могу сказать.

Какая-то часть слуха под конец все же вернулась к Ивану Валериановичу, так что когда его, приняв за спящего, бесцеремонно пихнули в бок, он смог расслышать:

- Вставай, Иван, домой пора.

Кто-то дружески похлопал его по руке, говоря:

- Ну, ты, Валерьяныч, здорово дал сегодня.

Говорили ему еще что-то, хлопали по плечам, жали руки, и на все это он только растерянно улыбался, что, кстати, вовсе не было свойственно Ивану Валериановичу, прежде редко улыбавшемуся, а не терявшемуся вообще никогда.

Вскоре после этого случая Иван Валерианович умер. Скоропостижности его кончины удивлялись и соболезновали многие, не догадываясь даже приблизительно об истинных причинах ее. О внезапной глухоте Ивана Валерьяновича знала только его жена, заметившая, что в последнее время муж стал плохо ее слышать, но не придавшая этому особого значения.

Отпевание состоялось в соседней церкви, в которой, кстати сказать, хор несколько раз пел, имея еще в своем составе Ивана Валерьяновича. Хор и теперь участвовал в отпевании, и Ванюша дирижировал им, точнее сказать, регентовал.

Хористы, ставшие на время певчими, особенно старались. На глазах многих женщин выступали слезы. "Как же мы теперь без него?" - думали между тем басы. Безутешная вдова рыдала над гробом и, пожалуй, лишь один покойник ни о чем не горевал. Он лежал чинно, со всем прежним своим достоинством, свеча, воткнутая между его скрещенных на груди рук, мирно оплывала. И вдруг, когда торжественно зазвучали слова "Ве-чная па-мять", произошло нечто странное: пальцы покойника как будто перехватили поудобнее свечку, а из гроба донеслись невнятные утробные звуки словно пытающегося что-то передать с того света Ивана Валерьяновича. Впрочем, в следующую секунду усопший лежал как и прежде неподвижно и безмолвно. "Померещилось", - подумала вдова, крестясь и тяжело дыша от волнения.

Но когда заупокойная служба, сделав свой круг, вновь дошла до слов "Вечная память", случилось нечто совсем уж ни с чем не сопоставимое.

Покойник медленно, словно в сомнамбулическом трансе, не открывая глаз, но по-прежнему сжимая в руках свечу, приподнялся, сел во гробе и подхватил вместе с хором: "Ве-чная па-мять!". И хоть и был Иван Валерьянович при жизни знатным басом, но, как рассказывают очевидцы, таких низов от покойного еще никто никогда не слыхал. Это были чудные октавы, не громкие, выразительные, мягкие и удивительно чистые.

Невозможно передать, какой благоговейный трепет охватил всех присутствующих в церкви. Все, кроме регента, стоявшего спиной к гробу, не отрывая глаз, смотрели на воскресшего Ивана Валериановича. Хористы продолжали петь что называется машинально, хоть не глядя на руку дирижера, но необычайно слаженно и на большом душевном подъеме. Немногие бывшие в этот момент в церкви прихожане, видя и слыша такое чудо, крестясь, пали ниц. Слезы умиления и восторга выступили на глазах Клавдии Семеновны, скромно стоявшей в углу у алтаря.

И только допев службу до конца, Иван Валерианович открыл глаза, обвел благодушным взором церковный приход, привычно потянул свое "Во-от" и, заметив рядом с собой жену, в черном платье и с заплаканными глазами, спросил у нее:

- Кого хороним?

Тут нервы у бедной супруги Ивана Валерьяновича наконец не выдержали, и она забилась в истерике, крича истошным голосом. Регент Ванюша обернулся на крик, и, увидев перед собой воскресшего Ивана Валериановича, лишился чувств, так что первые тенора едва успели подхватить его на руки. На том и закончилась эта знаменательная в своем роде заупокойная служба.

12 апреля 1998 г.

Нотный архив | Литературная страничка