Дмитрий Шостакович.
«КАЗНЬ СТЕПАНА РАЗИНА»
Автобиографические зарисовки
Поэма для баса, хора и симфонического оркестра «Казнь Степана Разина» на слова Евтушенко была написана Дмитрием Шостаковичем в 1964 году. Те, кто застали премьеру этого произведения, до сих пор не могут забыть ощущения, что по выходе из зала всю публику арестуют…
Диссидентская премьера
Знакомая ещё по школьной программе история Стеньки Разина сверкнула вдруг явной крамолой: «Грешен тем, что, враг холопства, сам я малость был холоп». Огромный зал замер, будто под зависшим над ним топором, который Евтушенко смаковал в поэме, а Шостакович в музыке. Казалось, раздвинулись границы времени и слушатели оказались на Красной площади, где казнили Степана Разина, услышали звон колоколов над Москвой и стук топора на лобном месте. Впрочем, всё это происходило не на Красной площади, а на Болотной, Разина казнили четвертованием, а не обезглавливанием, да и вообще, судя по летописям - всё вообще было совсем не так...
Словом, так себе историческая реконструкция. Но сила воздействия музыки Шостаковича настолько пронзительна, что способна причинить боль. И действительно, по рассказам побывавших на премьере, в конце исполнения у слушателей возникло ощущение, напоминающее катарсис. Каждый из сидящих в зале понимал, что автор обращается именно к нему, а рассказанная силами музыки история во многом автобиографична – якобы в образе Разина Шостакович изобразил самого себя и свои отношения с тогдашней властью, выписанной в образе «царя». С другой стороны, судите сами:
Герой Социалистического Труда, 24 сентября 1966 года
Орден Ленина № 379415
Медаль «Серп и Молот» № 12852
Орден Ленина, 28 декабря 1946 года
Орден Ленина, 24 сентября 1956 года
Орден Октябрьской Революции, 2 июля 1971 года
Орден Трудового Красного Знамени, 23 мая 1940 года
Орден Дружбы народов, 1972 год
Медаль «В ознаменование 100-летия со дня рождения Владимира Ильича Ленина»
Медаль «За оборону Ленинграда»
Медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.»
Юбилейная медаль «Тридцать лет Победы в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.»
Медаль «Ветеран труда»
Медаль «В память 250-летия Ленинграда», 1957 год
Народный артист СССР, 1954 год
Заслуженный деятель искусств РСФСР, 1942 год
Народный артист РСФСР, 1947 год
Народный артист Азербайджанской ССР, 19 апреля 1972 года
Народный артист Башкирской АССР, 1964 год[58]
Доктор искусствоведения, 1965 год
Сталинская премия I степени, 1941 год — за фортепианный квинтет[59]
Сталинская премия I степени, 1942 год — за 7 («Ленинградскую») симфонию[60]
Сталинская премия II степени, 1946 год — за трио[61]
Сталинская премия I степени, 1950 год — за ораторию «Песнь о лесах» и музыку к фильму «Падение Берлина» (1949)
Сталинская премия II степени, 1952 год — за десять поэм для хора без сопровождения на стихи революционных поэтов (1951)
Ленинская премия, 1958 год — за 11 симфонию «1905 год»
Государственная премия СССР, 1968 год — за поэму «Казнь Степана Разина» для баса, хора и оркестра
Государственная премия РСФСР имени М. И. Глинки, 1974 год — за 14 струнный квартет и хоровой цикл «Верность»
Государственная премия Украинской ССР имени Т. Г. Шевченко, 1976 год — посмертно) — за оперу «Катерина Измайлова», поставленную на сцене КГАТОБ им. Т. Г. Шевченко
Приз I Всесоюзного кинофестиваля за лучшую музыку к фильму «Гамлет» (Ленинград, 1964 год).
Международная премия Мира, 1954 год
Командор ордена Искусств и литературы, Франция, 1958 год
Командорский крест II степени ордена Почёта за Заслуги перед Австрийской Республикой, 1967 год
Австрийский почётный знак «За науку и искусство», 1974 год
Премия им. Я. Сибелиуса, 1958 год
Премия Леони Соннинг, 1973 год
Почётный диплом на I Международном конкурсе пианистов им. Ф. Шопена в Варшаве, 1927 год
Согласитесь, не самые плохие взаимоотношения. Поэтому многим тогда показалось, что в произведении воплотился скорее образ так называемой советской интеллигенции, а великая эпическая идея, что народ можно сплотить не только ненавистью и горем, но и состраданием, была преподнесена автором чуть ли не на уровне идеи национальной.
Автобиографические аналогии
Тема Разина – одна из традиционных в русском искусстве. К ней обращались многие большие поэты, художники, музыканты. Но все их произведения приближались к фольклору, духу и сюжетным традициям народных песен про Стеньку Разина. Отсюда и легендарная персидская княжна (которую он, говорят, вовсе не топил, а так - потрахал, да и отпустил с миром), и "разбойная романтика", и лирическая песенная ширь…
Иным рисует Разина и его деяния музыка Шостаковича. Перед нами – суровая, без прикрас, картина народной жизни, эпиграфом к которой могли бы послужить слова Осипа Мандельштама:
Мы живём под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны…
Начало поэмы сразу вводит слушателя в атмосферу драматического рассказа: закованного Разина везут на потеху толпы в белокаменную столицу – Москву.
Сцена эта невольно напоминает события из жизни самого Шостаковича, когда через месяц после премьеры в Большом театре его оперы «Леди Макбет Мценского уезда» газета «Правда» внезапно разместила статью «Сумбур вместо музыки». Через несколько дней вышла ещё одна статья, уже по поводу нового балета Шостаковича. Называлась она «Балетная фальшь» и написана была в том же духе, что и предыдущая. В Советском Союзе появление подобных публикаций означало только одно – команду «Ату его!»
Аналогии с этими событиями в жизни Шостаковича ясно прослеживаются в музыке поэмы. Едва отзвучала тема солиста с завершающим его хоровым рефреном, как в «действие» вступает оркестр – передавая злорадное возбуждение толпы, из которого вырастает весь психологический подтекст произведения – от слепого пьяного разгула до осознания народной трагедии… Всё более напряженно звучит голос рассказчика. Повествование уступает место действию: от «царя Всея Руси» до последнего ярыжки-плута – все радостно суетятся: «Стеньку Разина везут!»
Формализм и космополитизм
10 февраля 1948 года вышло новое постановление ЦК ВКП(б) «О борьбе с формализмом в музыке». Травля композиторов была организована ЦК партии во всесоюзном масштабе. Проходили собрания не только в театрах и консерваториях, но и в учреждениях, не имеющих никакого отношения к искусству, где выступающие часто впервые слышали слова «формализм», «космополитизм», а звукосочетание «Шостакович» воспринимали скорее как местечковую вопросительную поговорку, нежели фамилию композитора. С трудом выговаривая ее, выступающие с упоением клеймили врагов народа, проклятых формалистов и безродных космополитов, обвиняя их во всех грехах, а заодно подливая масла в общий костёр «народного недовольства». В очередях, в автобусах, в метро теперь можно было услышать: «Эй ты, заткнись, космополит безродный!», «Куда прёшь, формалист проклятый! Ногу отдавил!» – «Ну и шо с такович?»…
…И вот, «слово» опять берёт оркестр – снова звучит издевательская интонация, всё вытесняет плясовой мотив, настоящая вакханалия коллективного человеческого юродства, и над всем этим – улюлюкающий хор, октавные глиссандирующие выкрики: «Ай! Ой! Ух! Их!». Страшная, подавляющая картина! Но вот, голоса постепенно смолкают, и «весь оплёванный толпой», показывается Разин (торжественная псалмодия солиста, сопровождающая аккордами-«плевками» оркестра). Эта напряженная минута затишья среди бушующего океана людской злобы еще более подчеркивает автобиографичный характер происходящего: следующий за ней монолог Стеньки Разина – символ несгибаемого человеческого достоинства перед лицом чудовищной лжи и насилия: «Стенька, Стенька, ты как ветка, потерявшая листву…» И следом, исполненное горечи, как эхо, отзывающееся в приглушенном звучании хора: «Ладно, плюйте… Вы всегда плюете, люди, в тех, кто хочет вам добра». Такой вот исторически конкретный образ затравленного, но не сломленного человека вместо официального, канонического, со школьной скамьи знакомого «революционного атамана-разбойника».
Последнее слово
Аккорды-«зуботычины» медной группы оркестра иллюстрируют как диалог Разина со своими мучителями, так и взаимоотношения самого Шостаковича с советскими чиновниками от искусства («Дьяк мне бил с оттяжкой в зубы…»). Вот они, эти вечные в веках «герои» – закулисные организаторы народного кликушества, его мнения радетели: «Супротив народа вздумал? Будешь знать, как супротив!» Но сколько пафоса в этих обличениях очередного «врага народа»!
Заключительная часть монолога – опять сцена-диалог, последнее «слово» поверженного Стеньки, обращенное к народу. Поздно, слишком поздно осознал он свою ошибку: «Враг холопства, сам я малость был холоп». Шостакович не случайно вложил в уста Разина эти слова – основную подспудную мысль интеллигенции своего времени. Хор подтверждает этот приговор: «Был ты против половинно, надо было до конца…». Но в глубокой горечи этих слов, как и в последующих вскриках досады («Дурень, Стенька! Гибнешь ты зазря!»), уже чувствуется надежда автора на будущее народное прозрение. Нет, «Не зазря! Не зазря!». Выражению этой мысли, ее утверждению подчинен большой раздел поэмы, непосредственно следующий за сценой казни. Однако утвердит себя этот момент лишь с возвращением начальной темы, когда «...сквозь рыла, ряшки, хари целовальников, менял» Стенька (а значит, и сам Шостакович!) увидит «прорастающие ЛИЦА у безликих на лице» и прочтет в них то, что согреет его душу сознанием «не зазря» прожитой жизни.
До этого своеобразным прологом к сцене казни прозвучит музыка могущественной красоты, сопровождаемая припевками-причитаниями хора: «Над Москвой колокола гудут. К месту Лобному Стеньку ведут!» Наступает последний акт трагедии: «Перед Стенькой, на ветру полоща, бьется кожаный передник палача...», а в руках его топор, «...как Волга голубой...» – перед взором-мыслью Стеньки по ассоциации с голубым цветом топора возникают… просторы Волги и по ней несутся струги, «...словно чайки по утру».
Казнь на площади
И вот, сцена казни… Однако главная кульминация еще впереди. Над застывшей от ужаса площадью раздаются голоса полицейских молодчиков: «Что, народ, стоишь, не празднуя? Шапки в небо – и пляши. Э-э-эх!» И вот, уже заиграли услужливые веселые дудки, и на передний план вновь выползли лож, обман и клевета. Но ненадолго. Словно захлебнувшись в собственном веселье, замирает, обрывается циничный плясовой мотив. «Площадь что-то поняла, площадь шапки сняла…» Погребальным звоном разносится колокольный набат. И в воцарившейся «мертвой тишине» стало слышно, как «...перескакивали блохи с армяков на шушуны» (короткие, прыгающие удары ксилофона буквально материализуют эту деталь).
И тут наступает фантастическая картина, исполненная глубокого смысла: отрубленная голова Стеньки оживает! И от гневом налитых глаз ее содрогается «царский трон»: «И жестоко, не скрывая торжества, над царем захохотала голова!» Из этих слов, как из искры, разгорается симфонический эпилог поэмы – неумолимая волна вскипающей ярости и (Бог даст!) народного прозрения.
Подпись
Поэма «Казнь Степана Разина» – безусловный обвинительный документ. Об этом говорит и своеобразная подпись, его скрепляющая – в разных местах партитуры Дмитрий Шостакович использует мелодию своей музыкальной монограммы «Д...Ш…»: d – s – c – h, латинское отображение нот ре – ми-бемоль – до – си.
Шостакович поистине был своеобразным летописцем своей страны. И после знакомства с «Казнью Степана Разина» уже не кажется фантастичным высказывание о том, что именно по произведениям Шостаковича мы сможем должным образом изучить некоторые фрагменты истории Советской России.